Стихи о поэтах, написанные поэтами: лучшие поэтические послания

Стихи о поэтах, которые написаны собратьями по перу, это глубокая и богатая тема в русской поэзии. Не просто литературный жест вежливости и дань уважения. Это скорее разговор на повышенных тонах сквозь время, попытка измерить глубину своей души глубиной души другого творца, признанного родственным.

В этой статье мы исследуем, зачем поэты пишут друг о друге и что скрывается за этими посланиями.

Зачем поэты пишут друг о друге

В строках, обращенных к поэтам, автор оставляет не только его портрет, но и самый точный автопортрет.

Это особый жанр, где главный диалог ведется не с читателем, а через него с другим творцом. Почему он это делает? Причин несколько:

• Желает найти родственную душу сквозь толщу лет.
• Дать точный творческий диагноз – как похвалу или приговор.
• Пытается осознать себя звеном в великой культурной традиции.

Каждое посвящение стихов поэту – это ключ к шифру. Уникальный код, позволяющий понять, что такое – быть Поэтом для тех, кто знает об этом не понаслышке.

Поэты о поэтах: краткий анализ и история создания поэтических посвящений

Михаил Лермонтов и Александр Пушкин

Смерть поэта

Михаил Лермонтов

Александру Сергеевичу Пушкину

Отмщенье, государь, отмщенье!
Паду к ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.

Погиб поэт! – невольник чести –
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде… и убит!
Убит!.. К чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? веселитесь… Он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно
Навел удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво?.. издалека,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока;
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой,
Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной
Вступил он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок – они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него:
Но иглы тайные сурово
Язвили славное чело;
Отравлены его последние мгновенья
Коварным шепотом насмешливых невежд,
И умер он – с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых надежд.
Замолкли звуки чудных песен,
Не раздаваться им опять:
Приют певца угрюм и тесен,
И на устах его печать.

А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – все молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

1837 г.

Стихотворение написано Михаилом Юрьевичем Лермонтовым как мгновенная, горячая реакция на трагическую гибель на дуэли великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Для Лермонтова (тогда еще малоизвестного офицера) это стало личной и общественной трагедией. Стихотворение, особенно его вторая часть про обвинения, быстро разошлось в списках, что стало причиной ареста и ссылки поэта на Кавказ.

«Смерть поэта» – это не только реквием по Пушкину, но и манифест самого Лермонтова. С этого стихотворения он заявил о себе как о прямом наследнике пушкинских традиций и бесстрашном обличителе общественных пороков. Оно стало символом гражданской смелости в русской поэзии.

Вы ушли, как говорится, в мир в иной

Владимир Маяковский

Сергею Есенину

Вы ушли,
как говорится,
в мир в иной.
Пустота…
Летите,
в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.

Нет, Есенин,
это
не насмешка.
В горле
горе комом –
не смешок.
Вижу –
взрезанной рукой помешкав,
собственных
костей
качаете мешок.
– Прекратите!
Бросьте!
Вы в своем уме ли?
Дать,
чтоб щеки
заливал
смертельный мел?!
Вы ж
такое
загибать умели,
что другой
на свете
не умел.
Почему?
Зачем?
Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
– Этому вина
то…
да сё…
а главное,
что смычки мало,
в результате
много пива и вина. –
Дескать,
заменить бы вам
богему
классом,
класс влиял на вас,
и было б не до драк.
Ну, а класс-то
жажду
заливает квасом?
Класс – он тоже
выпить не дурак.
Дескать,
к вам приставить бы
‎    кого из напосто̀в –
стали б
содержанием
премного одарённей.
Вы бы
в день
писали
строк по сто́,
утомительно
и длинно,
как Доронин.
А по-моему,
осуществись
такая бредь,
на себя бы
раньше наложили руки.
Лучше уж
от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
нам
причин потери
ни петля,
ни ножик перочинный.
Может,
окажись
чернила в «Англетере»,
вены
резать
не было б причины.
Подражатели обрадовались:
бис!
Над собою
чуть не взвод
расправу учинил.
Почему же
увеличивать
число самоубийств?
Лучше
увеличь
изготовление чернил!
Навсегда
теперь
язык
в зубах затворится.
Тяжело
и неуместно
разводить мистерии.
У народа,
у языкотворца,
умер
звонкий
забулдыга подмастерье.
И несут
стихов заупокойный лом,
с прошлых
с похорон
не переделавши почти.
В холм
тупые рифмы
загонять колом –
разве так
поэта
надо бы почтить?
Вам
и памятник еще не слит, –
где он,
бронзы звон
или гранита грань? –
а к решеткам памяти
уже
понанесли
посвящений
и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
в платочки рассоплено,
ваше слово
слюнявит Собинов
и выводит
под березкой дохлой –
«Ни слова,
о дру-уг мой,
ни вздо-о-о-о-ха.»
Эх,
поговорить бы и́наче
с этим самым
с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
гремящим скандалистом:
– Не позволю
мямлить стих
и мять! –
Оглушить бы
их
трехпалым свистом
в бабушку
и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
бездарнейшая по́гань,
раздувая
темь
пиджачных парусов,
чтобы
врассыпную
разбежался Коган,
встреченных
увеча
пиками усов.
Дрянь
пока что
мало поредела.
Дела много –
только поспевать.
Надо
жизнь
сначала переделать,
переделав –
можно воспевать.
Это время –
трудновато для пера,
но скажите
вы,
калеки и калекши,
где,
когда,
какой великий выбирал
путь,
чтобы протоптанней
и легше?
Слово –
полководец
человечьей силы.
Марш!
Чтоб время
сзади
ядрами рвалось.
К старым дням
чтоб ветром
относило
только
путаницу волос.
Для веселия
планета наша
‎  мало оборудована.

Надо
вырвать
радость
у грядущих дней.
В этой жизни
помереть
не трудно.
Сделать жизнь
значительно трудней.

1926 г.

Владимир Маяковский и Сергей Есенин

Для Маяковского, который часто спорил с Есениным эстетически и идеологически, его смерть стала не только личной утратой, но и глубоким общественным явлением, которое требовало осмысления.

Смерть Есенина и особенно предсмертные строки «В этой жизни умирать не ново, / Но и жить, конечно, не новей» вызвали огромный резонанс и волну подражательных самоубийств среди молодежи. Маяковский, как глашатай новой, революционной жизни, чувствовал необходимость ответить на этот вызов, чтобы пресечь романтизацию суицида.

Стихотворение «Сергею Есенину» – это не прощание, а страстная полемика со смертью.

Нет, не за то тебя я полюбил

Константин Бальмонт

К Лермонтову

Нет, не за то тебя я полюбил,
Что ты поэт и полновластный гений,
Но за тоску, за этот страстный пыл
Ни с кем неразделяемых мучений,
За то, что ты нечеловеком был.

О, Лермонтов, презрением могучим
К бездушным людям, к мелким их страстям,
Ты был подобен молниям и тучам,
Бегущим по нетронутым путям,
Где только гром гремит псалмом певучим.

И вижу я, как ты в последний раз
Беседовал с ничтожными сердцами,
И жёстким блеском этих темных глаз
Ты говорил: «Нет, я уже не с вами!»
Ты говорил: «Как душно мне средь вас!»

1899 г.

Константин Бальмонт и Михаил Лермонтов

Это стихотворение – яркий пример того, как поэты Серебряного века диалогизировали с классиками. Они видели в них не памятники, а живых собеседников, своих духовных двойников.

Для Бальмонта Лермонтов – не просто поэт XIX века, а вечный спутник, чья мятежная душа продолжает жить в нем самом.

Учитель

Анна Ахматова

Памяти Иннокентия Анненского

А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
И славы ждал, и славы не дождался,
Кто был предвестьем,
предзнаменованьем,
Всех пожалел, во всех вдохнул
томленье –
И задохнулся…

1945 г.

Анна Ахматова и Иннокентий Анненский

Стихотворение было написано через тридцать пять лет после смерти Иннокентия Анненского. Для акмеистов, к кругу которых принадлежала Ахматова, Анненский был не просто предшественником, а духовным учителем, открывшим новые пути в поэзии.

Анна Ахматова не просто отдает дань уважения, а признает Анненского своим главным поэтическим ориентиром, «учителем», определившим ее собственный творческий путь и голос. Она видит в нем источник и корень своей музы.

Прости, прости, поэт! Раз, сам того не чая…

Алексей Апухтин

А. А. Фету

Прости, прости, поэт! Раз, сам того не чая,
На музу ты надел причудливый убор;
Он был ей не к лицу, как вихорь – ночи мая,
Как русской деве – томный взор!

Его заметила на музе величавой
Девчонка резвая, бежавшая за ней,
И стала хохотать, кривляяся лукаво
Перед богинею твоей.

Но строгая жена с улыбкою взирала
На хохот и прыжки дикарки молодой,
И, гордая, прошла и снова заблистала
Неувядаемой красой.

1858 г.

Алексей Апухтин и Афанасий Фет

Стихотворение Алексея Николаевича Апухтина «Прости, прости, поэт! Раз, сам того не чая…» является размышлением о взаимосвязи поэта и его музы.

Обращаясь к Афанасию Фету, Апухтин не только выражает личное почтение. Он ведет диалог о самой сути поэтического призвания. Фет для него – пример поэта, который сумел остаться верным своей «неземной» Музе, не расплескав свой дар в миру. Это стихотворение – клятва верности не столько человеку, сколько общему для них идеалу Поэзии.

Я пришла к поэту в гости

Анна Ахматова

Александру Блоку

Я пришла к поэту в гости.
Ровно полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз.

И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом…
Как хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожней,
В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы.

1914 г.

Анна Ахматова и Александр Блок

Стихотворение Анны Ахматовой «Я пришла к поэту в гости…» относится к периоду расцвета ее творчества. В это время поэтесса глубоко исследует темы одиночества, тонких душевных движений и сложности человеческих связей. Произведение мастерски передает атмосферу личной встречи, где за внешней сдержанностью скрывается напряженный внутренний диалог, наполненный недосказанностью и значимыми паузами.

Ахматова превращает конкретный биографический эпизод в вечный сюжет о встрече Поэта и Музы, о молчаливом посвящении и принятии своей творческой судьбы. Это не про быт, а про бытие поэта в мире.

Имя твоё — птица в руке

Марина Цветаева

Стихи к Блоку

Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое – пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твое – ах, нельзя! –
Имя твое – поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое – поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим – сон глубок.

1916 г.

Марина Цветаева и Александр Блок

Стихотворение «Имя твое – птица в руке…» было написано в апреле 1916 года и вошло в цикл «Стихи к Блоку» (1916–1921), который Марина Цветаева посвятила поэту.

Это стихотворение – не о человеке Александре Блоке, а о создании идеального, почти божественного образа Поэта, чье имя становится магическим символом, вмещающим всю вселенную. Цветаева совершает акт преклонения не перед личностью, а перед воплощенной в Блоке сущностью Поэзии.

Мой обожаемый поэт

Афанасий Фет

Федору Тютчеву

Мой обожаемый поэт,
К тебе я с просьбой и с поклоном,
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.

Давно мечты твоей полет
Меня увлек волшебной силой,
Давно в груди моей живет
Твое чело, твой облик милой.

Твоей камене — повторять,
Прося стихи — я докучаю,
А все заветную тетрадь
Из жадных рук не выпускаю.

Поклонник вечной красоты,
Давно смиренный пред судьбою,
Я одного прошу, чтоб ты
Во всех был видах предо мною. –

Вот почему спешу, – поэт!
К тебе я с просьбой и поклоном,
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.

1962 г.

Поэты Афанасий Фет и Федор Тютчев неразрывно связаны в истории русской литературы как два великих лирика, чьи имена часто звучат вместе. Примечательно, что судьба уготовила им не только творческое, но и символическое родство: оба появились на свет в один день – 5 декабря – и на земле Орловской губернии, хотя их разделяло целых 17 лет.

Стихотворение представляет собой письмо-просьбу. Фет буквально просит Тютчева прислать ему свой фотографический портрет. Однако в устах поэта эта бытовая просьба превращается в высокий поэтический жест.

Фет видит в Тютчеве не просто коллегу по перу, а поэта-пророка, чей дар имеет божественное происхождение («нарисован Аполлоном»). Его облик для Фета – не материальный объект, а святыня, источник вдохновения и духовной силы.

Афанасий Фет и Федор Тютчев

И Тютчев прислал фото со стихотворным ответом:

Тебе сердечный мой поклон
И мой, каков ни есть, портрет,
И пусть, сочувственный поэт,
Тебе хоть молча скажет он,
Как дорог был мне твой привет,
Как им в душе я умилен.

Иным достался от природы
Инстинкт пророчески-слепой –
Они им чуют, слышат воды
И в темной глубине земной…
Великой Матерью любимый,
Стократ завидней твой удел –
Не раз под оболочкой зримой
Ты самое ее узрел…

Мне кажется, я подберу слова…

Борис Пастернак

Анне Ахматовой

Мне кажется, я подберу слова,
Похожие на вашу первозданность.
А ошибусь, – мне это трын-трава,
Я все равно с ошибкой не расстанусь.

Я слышу мокрых кровель говорок,
Торцовых плит заглохшие эклоги.
Какой-то город, явный с первых строк,
Растет и отдается в каждом слоге.

Кругом весна, но за город нельзя.
Еще строга заказчица скупая.
Глаза шитьем за лампою слезя,
Горит заря, спины не разгибая.

Вдыхая дали ладожскую гладь,
Спешит к воде, смиряя сил упадок.
С таких гулянок ничего не взять.
Каналы пахнут затхлостью укладок.

По ним ныряет, как пустой орех,
Горячий ветер и колышет веки
Ветвей, и звезд, и фонарей, и вех,
И с моста вдаль глядящей белошвейки.

Бывает глаз по-разному остер,
По-разному бывает образ точен.
Но самой страшной крепости раствор –
Ночная даль под взглядом белой ночи.

Таким я вижу облик ваш и взгляд.
Он мне внушен не тем столбом из соли,
Которым вы пять лет тому назад
Испуг оглядки к рифме прикололи,

Но, исходив от ваших первых книг,
Где крепли прозы пристальной крупицы,
Он и во всех, как искры проводник,
Событья былью заставляет биться.

1929 г.

Анна Ахматова и Борис Пастернак

Пастернак признает уникальность Ахматовой («вашу первозданность») и ставит перед собой сложнейшую задачу: найти слова, адекватные ее дару. Ключевой вывод: истинная поэзия рождается не из идеального совпадения, а из смелой попытки диалога, даже если она обречена на неточность.

К Вам душа так радостно влекома!

Максимилиан Волошин

Марине Цветаевой

К Вам душа так радостно влекома!
О, какая веет благодать
От страниц «Вечернего альбома»!
(Почему «альбом», а не «тетрадь»?)
Почему скрывает чепчик черный
Чистый лоб, а на глазах очки?
Я заметил только взгляд покорный
И младенческий овал щеки,
Детский рот и простоту движений,
Связанность спокойно-скромных поз…
В Вашей книге столько достижений…
Кто же Вы?
Простите мой вопрос.
Я лежу сегодня – невралгия,
Боль, как тихая виолончель…
Ваших слов касания благие
И в стихах крылатый взмах качель
Убаюкивают боль… Скитальцы,
Мы живём для трепета тоски…
(Чьи прохладно-ласковые пальцы
В темноте мне трогают виски?)
Ваша книга странно взволновала –
В ней сокрытое обнажено,
В ней страна, где всех путей начало,
Но куда возврата не дано.
Помню всё: рассвет, сиявший строго,
Жажду сразу всех земных дорог,
Всех путей… И было все… так много!
Как давно я перешёл порог!
Кто Вам дал такую ясность красок?
Кто Вам дал такую точность слов?
Смелость всё сказать: от детских ласок
До весенних новолунных снов?
Ваша книга – это весть «оттуда»,
Утренняя благостная весть.
Я давно уж не приемлю чуда,
Но как сладко слышать:
«Чудо – есть!»

Максимилиан Волошин и Марина Цветаева

В октябре 1910 года 18-летняя Марина Цветаева на собственные средства издала свою первую книгу стихов – «Вечерний альбом». Она самостоятельно разослала ее ведущим литераторам эпохи, включая Максимилиана Волошина, чье мнение особенно ценила.

Волошин, известный своим вниманием к молодым талантам, прочитал сборник и был поражен. Его реакция была мгновенной и восторженной. Он не просто написал рецензию, а ответил поэтическим произведением – самым искренним и высшим комплиментом, каким один поэт может ответить другому.

Превыше крестов и труб

Марина Цветаева

Маяковскому

Превыше крестов и труб,
Крещенный в огне и дыме,
Архангел-тяжелоступ –
Здорово, в веках Владимир!

Он возчик и он же конь,
Он прихоть и он же право.
Вздохнул, поплевал в ладонь:
– Держись, ломовая слава!

Певец площадных чудес –
Здорово, гордец чумазый,
Что камнем – тяжеловес
Избрал, не прельстясь алмазом.

Здорово, булыжный гром!
Зевнул, козырнул – и снова
Оглоблей гребет – крылом
Архангела ломового.

1921 г.

Марина Цветаева и Владимир Маяковский

Марина Цветаева была лишена малейшей тени зависти к собратьям по перу. Она с самого начала признала гений Маяковского, ставя его в один ряд с Блоком.

Все стихотворение строится на контрастах: поэт предстает одновременно и возчиком, и конем, и камнетесом, и ювелиром. Он не ищет легких путей, не плывет по течению, и в этом его великий дар – даже оглобля в его руках преображается в ангельское крыло.

Дитя, потерянное всеми…

Зинаида Гиппиус

А. Блоку

Дитя, потерянное всеми…

Все это было, кажется в последний,
В последний вечер, в вешний час…
И плакала безумная в передней,
О чем-то умоляя нас.

Потом сидели мы под лампой блеклой,
Что золотила тонкий дым,
А поздние распахнутые стекла
Отсвечивали голубым.

Ты, выйдя, задержался у решетки,
Я говорил с тобою из окна.
И ветви юные чертились четко
На небе – зеленей вина.

Прямая улица была пустынна,
И ты ушел – в нее, туда…

Я не прощу. Душа твоя невинна.
Я не прощу ей – никогда.

1918 г.

Зинаида Гиппиус и Александр Блок

Стихотворение «Дитя, потерянное всеми…» было написано в один из самых сложных и переломных периодов в жизни как Александра Блока, так и самой Зинаиды Гиппиус. Его создание связано с глубокими личными и идеологическими разногласиями между двумя поэтами.

Зинаида Гиппиус не случайно называла Александра Блока «потерянное дитя» – в этой характеристике заключена вся трагичность его фигуры в русской истории и культуре. Блок и впрямь остается трагическим символом: романтиком, захваченным вихрем революции, гением, ослепленным ее стихией и обманувшимся в ее сути. Его образ – это вечное напоминание о том, как легко возвышенная мечта может столкнуться с суровой реальностью, а идеализм – стать жертвой собственных иллюзий.

Он доживал в стране как арестант

Валентин Гафт

Пастернаку

Он доживал в стране как арестант,
Но до конца писал всей дрожью жилок:
В России гениальность – вот гарант
Для унижений, казней и для ссылок.

За честность, тонкость, нежность, за пастель
Ярлык приклеили поэту иноверца,
И переделкинская белая постель
Покрылась кровью раненого сердца.

Разоблачил холоп хозяйский культ,
Но, заклеймив убийства и аресты,
Он с кулаками встал за тот же пульт
И тем же дирижировал оркестром.

И бубнами гремел кощунственный финал,
В распятого бросали гнева гроздья.
Он, в вечность уходя, беспомощно стонал,
Последние в него вбивались гвозди.

Не много ли на век один беды
Для пытками истерзанного мира,
Где в рай ведут поэтовы следы,
И в ад следы убийц и конвоиров

2006 г.

Валентин Гафт и Борис Пастернак

Стихотворение Валентина Гафта, посвященное Борису Пастернаку, – это не просто дань уважения, а глубокое личное высказывание о силе поэтического слова и его цене. Гафт, известный актер и автор язвительных эпиграмм, здесь обращается к Пастернаку с искренним восхищением, видя в нем пример творческой свободы и стойкости.

Это исповедь благодарного читателя, для которого великий поэт остается примером внутренней свободы и художественной честности. Смысл его в том, что подлинное искусство не боится власти, потому что его сила – в правде, а его главная победа – над временем и забвением.

Как и сама ты предсказала

Самуил Маршак

Марине Цветаевой

Как и сама ты предсказала,
Лучом, дошедшим до земли,
Когда звезды уже не стало,
Твои стихи до нас дошли.

Тебя мы слышим в каждой фразе,
Где спор ведут между собой
Цветной узор славянской вязи
С цыганской страстной ворожбой.

Но так отчетливо видна,
Едва одета легкой тканью,
Душа, открытая страданью,
Страстям открытая до дна.

Пусть безогляден был твой путь
Бездомной птицы-одиночки, –
Себя ты до последней строчки
Успела родине вернуть.

Самуил Маршак и Марина Цветаева

Марина Ивановна Цветаева (1892–1941) – одна из ключевых фигур русской поэзии Серебряного века. В 1922 году она эмигрировала из России, прожив долгие годы в Чехословакии и Франции. В 1939 году, восстановив советское гражданство, Цветаева вернулась на родину, однако ее творчество оставалось под запретом. При жизни поэтессы в СССР публиковались лишь отдельные стихотворения, а основные произведения увидели свет только десятилетия спустя – в период «оттепели» и последующие годы.

Это стихотворение – не просто дань уважения, а глубокое и трагическое признание в том, что судьба Цветаевой была предопределена ее собственной поэзией.

Несмотря на то, что Маршак и Цветаева принадлежали к разным литературным мирам (он – советский писатель, мастер детской литературы и перевода, она – «непечатающийся» поэт-эмигрант с трагической судьбой), Маршак высоко ценил ее творчество. Его стихотворение – это акт признания ее гения и попытка понять внутренние причины ее гибели.

Я помню Вас: Вы нежный и простой

Игорь Северянин

Георгию Иванову

Я помню Вас: Вы нежный и простой.
И Вы – эстет с презрительным лорнетом.
На Ваш сонет ответствую сонетом,
Струя в него кларета грез отстой…

Я говорю мгновению: «Постой!» –
И, приказав ясней светить планетам,
Дружу с убого-милым кабинетом:
Я упоен страданья красотой…

Я в солнце угасаю – я живу
По вечерам: брожу я на Неву, –
Там ждет грезэра девственная дама.

Она – креолка древнего Днепра, –
Верна тому, чьего ребенка мама…
И нервничают броско два пера…

1911 г.

Игорь Северянин и Георгий Иванов

Северянин и Иванов были современниками и в определенный период – соратниками в литературе. Несмотря на различие творческих манер (Северянин – эпатажный эгофутурист, Иванов – более сдержанный и классический акмеист), они взаимно признавали талант друг друга. Это стихотворение – свидетельство уважения и творческого диалога между двумя крупными фигурами Серебряного века.

Красив, как Демон Врубеля для женщин

Игорь Северянин

Блок

Красив, как Демон Врубеля для женщин,
Он лебедем казался, чье перо
Белей, чем облако и серебро,
Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем.

Благожелательный к меньшИм и мЕньшим,
Дерзал – поэтно видеть в зле добро.
Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брел.
Любил Любовь и Смерть, двумя увенчан.

Он тщетно на земле любви искал:
Ее здесь нет. Когда же свой оскал
Явила Смерть, он понял: – Незнакомка…

У рая слышен легкий хруст шагов:
Подходит Блок. С ним – от его стихов
Лучащаяся – странничья котомка…

1925 г.

Игорь Северянин и Александр Блок

К моменту создания стихотворения Александр Блок был уже не просто поэтом, а иконой Серебряного века. Его образ, сочетавший аристократизм, трагизм и духовные поиски, вызывал восхищение и желание осмыслить его творчество через личные впечатления. Северянин, как представитель другого направления (эгофутуризм), также не остался в стороне от этого культа.

Поэт сразу задает высочайшую планку сравнений: Блок «красив, как Демон Врубеля». Это отсылка к знаменитой картине Михаила Врубеля, где демон – не просто злой дух, а трагическая, мятежная, бесконечно прекрасная и страдающая душа. Такой образ сразу возводит Блока в ранг вечных, почти сверхъестественных героев.

Хулиган

Валентин Гафт

В. Высоцкому

Мамаша, успокойтесь, он не хулиган,
Он не пристанет к вам на полустанке,
В войну Малахов помните курган?
С гранатами такие шли под танки.

Такие строили дороги и мосты,

Каналы рыли, шахты и траншеи.
Всегда в грязи, но души их чисты,
Навеки жилы напряглись на шее.

Что за манера – сразу за наган,

Что за привычка – сразу на колени.
Ушел из жизни Маяковский – хулиган,
Ушел из жизни хулиган Есенин.

Чтоб мы не унижались за гроши,

Чтоб мы не жили, мать, по-идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.

Мы живы, а они ушли туда,

Взяв на себя все боли наши, раны…
Горит на небе новая Звезда,
Её зажгли, конечно, хулиганы.

Валентин Гафт и Владимир Высоцкий

Для Валентина Гафта это стихотворение – способ вступиться за Высоцкого, переломить привычное представление о нем. Все видели скандального бунтаря, но Гафт смотрит глубже. Он говорит: да, он выглядел как хулиган, но по сути своей был героем – таким же, как те, кто бросался с гранатой под танк. Его бунт был не пустой бравадой, а готовностью к самопожертвованию во имя правды.

Гафт видит в «хулиганстве» Маяковского, Есенина, Шукшина и Высоцкого не порок, а величие. Они были «хулиганами», потому что отказывались быть как все, не мирились с ложью и всегда шли против течения, платя за это высокую цену.

Июль 80-го

Леонид Филатов

Памяти Владимира

И кому теперь горше
От вселенской тоски –
Машинисту из Орши,
Хипарю из Москвы?..

Чья страшнее потеря –
Знаменитой вдовы
Или той, из партера,
Что любила вдали?..

Чья печаль ощутимей –
Тех, кто близко дружил,
Иль того со щетиной,
С кого списывал жизнь?..

И на равных в то утро
У таганских ворот
Академик и урка
Представляли народ.

1980 г.

Леонид Филатов и Владимир Высоцкий

Для Леонида Филатова, друга и коллеги Высоцкого по театральному миру, его смерть стала глубокой личной трагедией. Стихотворение родилось как мгновенная, искренняя реакция на потерю.

В нем Филатов пытается осознать не только свою боль, но и тот феномен всенародной скорби, которая, вопреки всему, выплеснулась на улицы, невзирая на сдержанную и холодную позицию властей.